Вода задала контуры этого города еще до того, как здесь появился первый камень. Сеть протоков, прорезавшая болотистую дельту, стала одновременно и преградой, и ресурсом. Городоустроителям пришлось воспринимать гидрологию не как фон, а как главный «операционный механизм» городской жизни. Так возникла плотная система каналов и почти восемьсот мостов, которая превратила природное ограничение в удобную планировочную структуру и источник торговых преимуществ.

Выживание на непрочном, плывущем грунте полностью зависело от геотехнических решений. Леса деревянных свай, забитых в насыщенный водой грунт, обеспечивали опору за счет трения, а распределение нагрузки по свайным полям снижало неравномерную осадку построек, удерживая под контролем «энтропию» конструкции. Берега каналов работали как единая гидротехническая система: они регулировали уровень грунтовых вод, поддерживая бескислородную среду и тем самым замедляя биологическое разрушение древесины. Когда появлялся лед, сами каналы служили коридорами расширения, принимая на себя боковое давление и не давая ему разрывать кладку.

Проектирование мостов решало другую задачу: как связать разрозненные участки суши, не блокируя движение воды. Сегментные арки, разводные пролеты и тщательно рассчитанные расстояния между опорами позволяли проходить судам, свободно двигаться льду и вымываться наносам, сохраняя тонкое гидродинамическое равновесие. Со временем плановое обслуживание, протекторная защита металлических элементов и выборочная замена несущих деталей продлевали срок службы ключевых переправ, превращая мелкие ремонты в накопленный запас прочности. В мировой семье водных городов эта рожденная на болоте сеть стала узнаваемым северным аналогом Венеции, определяемым не столько романтикой, сколько дальновидным управлением рисками.