Высокая трава дрожит, и вместо того чтобы припасть к земле, антилопа выстреливает вверх по чистой вертикальной дуге. В поведенческой экологии этот маневр имеет собственное название — стоттинг. Для человеческого взгляда он похож на флаг со словами «вот я здесь» для каждого хищника поблизости. Для льва или гепарда это читается совершенно иначе.

Стоттинг дорого обходится: он требует много энергии, ускоряет сердцебиение и на короткое время замедляет прямолинейное бегство. Именно потому, что он так затратен, он выполняет функцию так называемого «честного сигнала». Антилопа с низкой аэробной выносливостью или слабым основным обменом просто не может позволить себе многократно подпрыгивать с прямой спиной и полностью выпрямленными ногами и при этом оставаться готовой к рывку. Хищники в ходе эволюции «обучены» считывать такую биомеханику. Серия высоких, пружинистых прыжков рекламирует мощную мускулатуру, эффективный транспорт кислорода и сохраненную координацию движений.

С точки зрения теории сигналов это можно описать как простый расчет выгод и затрат. Хищник должен решить, превышает ли ожидаемая выгода от погони риск энергозатрат и получения травмы. Стоттирующая антилопа смещает этот расчет в сторону «игра не стоит свеч», создавая поведенческий краевой эффект: разрыв между высокой вероятностью поимки и высокой вероятностью неудачи расширяется. Исследования копытных показывают, что хищники чаще прекращают преследование именно тех особей, которые в самом начале демонстрируют такие энергичные прыжки.

Для стада стоттинг также перестраивает информационные потоки. Прыжок одновременно служит тревожным сигналом, передаваемым всем вокруг, синхронизирует направление бегства и проясняет, откуда исходит угроза. То, что выглядит как театральное бахвальство, на деле оказывается компактным протоколом перераспределения риска: одно животное тратит дополнительную энергию, чтобы продемонстрировать силу, хищник обновляет свои оценки вероятностей и часто перенаправляет усилия на более слабых, менее демонстративных жертв. На первый взгляд безрассудный прыжок на практике превращается в тихие переговоры о том, кому придется бежать, а кому — нет.